(Из истории научных взаимосвязей Москвы и Геттингена в начале XIX столетия)

Легкая рука Пушкина подарила русской литературе XIX века представление о ⌠геттингенской душе■. Мы помним, какие ⌠плоды учености■ привез из Германии Владимир Ленский √ то были ⌠вольнолюбивые мечты, дух пылкий и довольно странный, всегда возвышенная речь и кудри черные до плеч■.

Пушкинский образ, слегка ироничный, имеет, однако, вполне конкретный смысл. Он указывает на Геттингенский университет √ один из источников европейского свободомыслия, и его выпускников, между которыми были и друзья поэта. В то же время мы встречаемся здесь с забавным анахронизмом. Согласно внутреннему времени романа в стихах (по словам Пушкина, ⌠расчисленному по календарю■), прибытие Ленского из Германии относится к 1820 г. Однако, в этом году, как во всех предыдущих, начиная с 1813 г., в Геттингене практически не было русских студентов./1/ Невольно, или нарочно, Пушкин вкладывает в портрет Ленского свои впечатления от ⌠русских геттингенцев■ более раннего времени, относящегося к периоду от начала XIX века до Отечественной войны 1812 г. Поэт, скорее всего, воспоминает о своих друзьях-наставниках лицейской поры √ братьях Александре и Николае Тургеневе, Петре Каверине, Александре Куницыне.

Обмолвка Пушкина, конечно же, не случайна. ⌠Туманная Германия■ в читательском сознании немедленно ассоциировалась с романтизмом, с представлением о ⌠прекрасной душе■ (Schцne Seele), описанию которой поэт посвящает последующие строки романа. В свою очередь, романтическое движение в Германии было теснейшим образом связано с университетами. Вспомним, что и самая яркая его фигура √ Фридрих Шиллер был некоторое время профессором Иенского университета, на лекции которого по истории Европы собирались толпы студентов.

Это романтическое движение коснулось в начале XIX века и России. Так, историкам хорошо известно московское ⌠Дружеское литературное общество■, объедигнившее юных поклонников Шиллера и сыгравшее важную роль в истории нашей литературы./2/ Но гораздо шире влияния чисто литературного было воздействие, которое оказывал Геттингенский университет, и, в целом, ученая Германия, на складывание русской науки, на возникновение особого научного мировоззрения, заимствованного из Европы и не присущего прежде отечественной культуре, но давшего щедрые всходы уже в первой половине XIX века.

Первым проводником этого влияния, и количественно, и по силе воздействия, был Московский университет. К сожалению, в историографии российской науки проблема московско-геттингенских научных связей разработана недостаточно, и еще менее раскрыты те новые научные веяния, которые благодаря этим связям переходили на русскую почву и существенно влияли на развитие отечественной культурной среды. Восполнить отчасти этот пробел и призвано наше исследование ⌠геттингенской души■, поселившейся в начале XIX века в самом центре древней России.

Восемнадцатое столетие преобразило жизнь немецких университетов. Внешне это было особенно заметно в том, насколько возросла популярность и доступность университетского образования в Германии, ставшего привлекательным для людей всех сословий и состояний, от графа Священной Римской империи до простого бюргера. Казалось, что раздробленный на множество мелких княжеств и лишенный какой-либо политической власти немецкий народ воплощал свои силы в области человеческого духа и разума, сделавшись ⌠народом мыслителей и поэтов■.

Веру в несокрушимую мощь человеческого разума несла эпоха Просвещения. В противоположность Франции, где философы√просветители, в основном, блистали в светских салонах и гостиных, а их высказывания носили отпечаток политического фрондерства, на немецкой почве идеи Просвещения утверждались в неразрывной связи с образованием и наукой, излагались с университетских кафедр, о них спорили до хрипоты на студенческих диспутах. Быть мыслителем, ученым и быть университетским профессором √ по немецкой традиции, истоки которой мы видим еще со времен Реформации, это означало одно и то же.

Но застывшие формы средневекового университета не могли вместить динамичную картину познания новой эпохи. Поэтому развитие Просвещения неизбежно шло к созданию ⌠своего■ университета, образ которого, практически не претерпев серьезных изменений, существует до сегодняшнего дня. Символично, что именно два крупнейших немецких философа начала XVIII века √ Христиан Вольф и Вильгельм Лейбниц √ стояли у истоков первых образцов современного университета, которые возникли, соответственно, в Галле и Геттингене.

С другой стороны, внутренний смысл преобразований, происходивших в немецких университетах, превосходил рядовое изменение форм преподавания. Рождался не просто современный университет, но и новая немецкая модель развития современной науки. В отличие, например, от научного процесса в Англии, где большую роль могли играть ⌠кабинетные■ ученые, находившиеся в более или менее тесных отношениях с одним или несколькими учеными обществами, или Франции, которая в послереволюционное время приняла техническую систему образования, подчинив науку нуждам развития государства, в Германии к концу XVIII века сложился принцип единства научного исследования и преподавания внутри самостоятельного, хотя и пользующегося государственной поддержкой, но свободного от давления внешних сил, самоуправляющегося университета. Немецкая наука лишена одностороннего внимания к сфере теории или практики, но всегда направлена на свободный научный поиск. Если при схоластическом обучении предполагалась, что истина уже дана, а задача преподавателя √ лишь передать ее в неискаженном виде, то новый университетский профессор исходит из мысли, что истину можно и должно искать, и его цель √ побудить слушателям к этому, сделать их равными участниками процесса познания. Свобода в науке понимается прежде всего как свобода излагать свои мысли с кафедры, выбрать предмет обучения и направление научного исследования согласно своим интересам, для чего вместо прежнего, жесткого контроля и регламентации университета утверждается приоритет живого, неравнодушного общения профессоров и студентов. Принцип ⌠трех свобод■ √ преподавания, обучения и исследования √ лежит в основе статуса университетских корпораций нового времени.

Именно немецкую модель университетской науки принимает в XVIII веке и Россия. Причину этого легко объяснить давностью и прочностью ее научных контактов с Германией (вспомним, что и сама необходимость развития науки и ее польза для государства утвердились в сознании Петра I после бесед с Лейбницем). Учившийся в Марбурге у Х.Вольфа Ломоносов, представляя план для учреждения первого русского университета, имел перед глазами как образец именно немецкий тип высшего учебного заведения. Просвещенный И.И.Шувалов, переписывавшийся со многими светилами европейского ученого мира, приложил все усилия, что пригласить в Москву достойных профессоров, способных заложить прочный фундамент для будущего расцвета науки в Москве.

Однако, к концу XVIII столетия в российскую университетскую жизнь приходит кризис, наступление которого легко можно было предугадать. Проблема заключалась в отсутствии общественного статуса науки. Чуть позже, ее хорошо выразил Карамзин, говоря, что ⌠в Лейпциге, в Геттингене надобно профессору только стать на кафедру √ зал наполнится слушателями■, у нас же в России ⌠выгоды ученого состояния так еще новы, что отцы не вдруг еще решатся готовить детей своих для оного■./3/

Для того, чтобы немецкая научная модель могла усвоиться на первоначально чуждой ей русской почве, преобразоваться в собственную, русскую научную традицию нужен был двоякий процесс, затрагивавший как верхи, так и низы системы народного образования. С одной стороны, должен был утвердиться авторитет самого звания ученого√профессора, и, прежде всего, правительственными мерами, через включение ученых степеней во всеобъемлющую российскую лестницу чинов и званий. С другой, необходима была структура начального и среднего образования, способная выпускать слушателей, подготовленных к восприятию лекций. Положение студента должно было приобрести привлекательность в глазах ⌠отцов■. Надо было, наконец, продемонстрировать ценность и пользу самого предмета науки, научного познания.

Ни одна из этих задач не была решена в годы правления Екатерины II. Только качественное изменение отношения к науке в обществе могло сделать возможным сознательный выбор молодыми людьми ученой карьеры, без чего воспроизводство университетской традиции невозможно. Это хорошо показывает опыт первого поколения собственно русских профессоров Московского университета, воспитанного в 1770-80 годы: в их взглядах на свою специальность, за редкими исключениями, преобладал чисто ремесленный характер; выходцы из разночинской среды, они за жалование ⌠служили в профессорах■, также как и их собратья по происхождению, чиновники из казенных мест. Стоило только правительству на время потерять интерес к высшему образованию, как это было в царствование Павла I, и уровень университета начал стремительно падать./4/

Выход из кризиса лежал в новом обращении России к помощи из родственной в научном плане Германии. Однако, по сравнению со временем основания Московского университета, такое обращение происходит на ином историческом фоне, возбуждающем интерес немецких ученых к России, делающим возможным реальное и плодотворное взаимодействие двух научных культур. В качестве основного партнера России на этой стадии университетских преобразований, происходившей в начале XIX века, выступил Геттингенский университет.

На юге Нижней Саксонии, окруженная зелеными отрогами таинственного Гарца, лежит прекрасная и обильная дарами природы долина, которой суждено было с середины XVIII столетия стать приютом ученых и школяров, стекавшихся сюда со всего света. Городок Геттинген в ее центре √ небольшой, всего лишь из трех больших улиц, пересекавшихся под прямым углом тремя или четырьмя такими же широкими улицами по правильному плану, свойственному немецким городам, отстраивавшимся на заре Нового времени. Городок омывался с двух сторон водами реки Лейне, в которых подозревали минеральные свойства. Пившие эту воду жители отличались здоровьем и долголетием. Их жизнь была тесно связана с нуждами разноязыкой студенческой братии, не без пользы для самих жителей и для украшения города. Наблюдатель начала XIX века замечал, что почти все дома в городе новые и специально предназначены для сдачи студентам в наем комнат различного размера и комфорта (включая и роскошные апартаменты, где во время учебы жили английские принцы). Вокруг города шла невысокая стена, давно утратившая оборонительное значение и ставшая излюбленным местом прогулки молодежи. Главным же украшением не только Геттингена, но и всей округи были замечательные сады (среди них и большой ботанический сад университета), простиравшиеся по долине, пронизанные нитями каналов и бассейнами, с пышными растениями, привезенными сюда со всех концов земли. Их аромат в пору цветения, по вечерам, буквально наполнял весь город.

С середины XVII века Геттинген входил во владения ганноверских курфюрстов, а к тому времени, о котором мы ведем рассказ, за их династией закрепился и английский королевский трон. Вступивший на престол в 1727 году король Англии и курфюрст Ганновера Георг II ознаменовал первое десятилетие своего правления величайшим благодеянием. В 1734 году он утвердил устав, привилегии и штат, а 17 сентября 1737 года произвел торжественную инаугурацию нового университета, прославившего не только Ганновер, но и всю Германию. Университетский проект восходил еще к великому Лейбницу, который представил его отцу курфюрста, но воплощение проекта, целиком является заслугой замечательного немецкого просветителя и покровителя науки барона Герлаха Адольфа фон Мюнхгаузена (которого нельзя путать с его известным современником и однофамильцем, прославленным литературным героем, бароном Карлом Фридрихом Иеронимом).

Разработанный Мюнхгаузеном устав Геттингенского университета наилучшим образом отвечал принципам эпохи Просвещения, о которых мы говорили выше. На первое место среди них барон ставил терпимость и взаимоуважение ученых, золотую libertas philosophandi √ свободу научного поиска. Сохраняя в качестве куратора университета высшую надзирающую власть, он помогал налаживать ученую жизнь, занимался приглашением профессоров, стремясь к укреплению самостоятельности университетской корпорации. В свою очередь, Георг II, возведенный в почетную должность ⌠великого ректора■, не отказывал университету в материальной помощи. Должности профессоров щедро оплачивались, а денежный поток из Англии позволял приобретать лучшее учебное оборудование и формировать библиотеку, которая уже через несколько десятилетий представляла собой уникальное, если не лучшее в Германии, университетское книжное собрание. Можно также отметить и последовательно проведенный в уставе светский характер университета: хотя, следуя традиции, в Геттингене существовал богословский факультет, он не занимал, как это полагалось, главенствующего положения, уступая его философскому, а также был лишен права цензуры.

Вследствие таких благоприятных для развития науки обстоятельств, Геттингенский университет быстро достиг европейской славы. В течение XVIII века здесь преподавали такие знаменитые ученые как физиолог Галлер, географ Бюшинг, астроном Майер, физик Лихтенберг, филологи Гесснер и Гейне, историк Шлецер, юрист Пюттер (последний был не только родоначальником современного государственного права, но и первым жизнеописателем Геттингенского университета). В 1751 году было основано Геттингенское научное общество √ закрытое собрание ученых, выпускавшее научные труды и объявлявшее конкурсные задачи, авторитет которого скоро сравнился с ведущими европейскими Академиями.

Немалую роль в росте популярности Геттингенского университета сыграл его ⌠благородный■, привилегированный характер. Покровительство английского королевского двора и обучение принцев, привилегии и высокие чины, которые имели профессора университета, современный характер преподаваемых наук, особенно политических, способствовали привлечению сюда студентов-дворян и даже титулованной знати. В конце XVIII века к ним присоединяются и российские дворяне. С другой стороны, славу университета поддерживают его собственные выпускники, которые разъезжаются по всему ученому миру. Попадают они и в Россию.

Так уж сложилась судьба, что в Московском университете геттингенцы появились почти с самого основания и не покидали его в течение 75 лет! За это время в университете преподавали 9 профессоров из Геттингена ≈ больше чем из любого другого города Германии. Последний их √ Фердинанд Рейсс √ покинул кафедру только в 1832 г., успев удостоиться нескольких столь же нелестных, сколь и несправедливых строк от А.И.Герцена в его знаменитых воспоминаниях ⌠Былое и думы■./5/

Трое из упомянутых геттингенцев начали свое преподавание в Москве в XVIII веке. Все трое значительно отличались по складу характеров, взглядам на свое ремесло, и реальный вклад который они внесли в преподавание и развитие университета также был различным.

Открыл эту славную череду выпускников Геттингена прибывший в 1757 году в Москву Иоганн Иоахим Рост. Его пригласили для преподавания английского языка, но вскоре из-за нехватки профессоров он занял кафедры физики и математики, читая одновременно прикладную математику или механику, военную и гражданскую архитектуру, геодезию, артиллерию, гидравлику и гидротехнику, астрономию, физику и географию. Такая эрудиция делала бы честь воспитавшему его университету, если бы на качество преподавания Роста не возникали частые нарекания, ведь профессор прикладывал много усилий в совершенно иной области и сколотил себе изрядный капитал на торговых операциях; в общем же своем поведении он занимал достойное место среди московских чудаков, слывя героем множества забавных историй. При всем этом, долговременное преподавание Роста в Москве (до 1791 года) не может не вызвать у нас уважения.

Гораздо более теплую память оставило столь же долголетнее пребывание в Москве другого геттингенца, Бергарда Андреаса (Ивана Андреевича) Гейма. Гейм приехал в Россию в 1779 году, в качестве домашнего учителя семьи Лопухиных. В 1781 году он поступил на службу в Московский университет, где прошел путь от скромного преподавателя немецкого языка до профессора, любимого и уважаемого несколькими поколениями студентов. Фигура Гейма долгое время олицетворяла живую связь между двумя высшими учебными заведениями: среди его друзей в Геттингене оставались известные профессора А.Л.Шлецер и Х.Г.Гейне, между ними не прекращалась переписка, и многие последующие контакты Москвы и Геттингена завязываются через посредничество Гейма./6/ За долгое время, проведенное в России, Гейм ⌠обрусел■, и не только по языку и привычкам, но и благодаря характеру своей работы: более тридцати лет он был профессором истории, статистики и географии Российского государства, из них последние тринадцать лет в должности ректора университета. Россия действительно стала второй родиной ученого, что он доказал самоотверженным поведением во время спасения руководимого им университета в 1812 году./7/

К сожалению, карьера третьего по времени из приехавших в Москву геттингенцев сложилась трагически. Иоганн Вильгельм Мельманн был вызван в университет в 1786 г., когда здесь возникла необходимость в замещении профессора древних языков. В выборе новой кандидатуры принимал участие выдающийся геттингенский антиковед, профессор Гейне. По отзывам современников, ⌠Мельманн был настоящий немецкий молодой ученый, преданный своим занятиям, жил одиноко, большей частью был молчалив и углублен в себя, знал свой кабинет, конференцию и классы, других развлечений не искал и не любил■./8/ Однако, этот представитель наиболее чистого типа западного ученого, с которым столкнулось тогда русское образование, пострадал из-за единственного своего неосторожного разговора в атмосфере сгущающейся неприязни и подозрения к науке, вскоре после событий Французской революции. Молодой приверженец идей Канта слишком упорно настаивал на всеобщности применения его философского критического метода, в том числе и в вопросах религии, за что немедленно поплатился исключением из университета. В январе 1795 года он должен был покинуть Россию и в дороге, недалеко от Кенигсберга, ⌠в глубочайшей меланхолии■ застрелился.

Здесь уместно сказать, что уже первые российские контакты с Геттингеном вскоре стали обоюдными. Наши студенты, хоть нерегулярно, но посещали Геттинген в течение XVIII века. Начало этому положил